ИЛЬФ И ПЕТРОВ, биография ильфа и петрова

часы для сайта

	Сборник воспоминаний об И.Ильфе и Е.Петрове	Сайт поклонников творчества Ильи Ильфа и Евгения Петрова Сочинения Двенадцать стульев Золотой телёнок Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска Тысяча и один день, или Новая Шахерезада Светлая личность Одноэтажная Америка День в Афинах Путевые очерки Начало похода Тоня Водевили и киносценарии Рассказы Прошлое регистратора ЗАГСа Под куполом цирка
	Т. ЛИШИНА ВЕСЕЛЫЙ, ГОЛЫЙ, ХУДОЙ Не помню, где мы -- дружная компания, состоявшая из трех девушек, только что окончивших школу и пишущих стихи, -- познакомились летом 1920 года в Одессе с Ильфом. Скорее всего, это было в "Коллективе поэтов", где до поздней ночи бурно обсуждались стихи, или в кафе поэтов "Пэон четвертый". Мы еще не знали, что этот "Пэон" означает. Мы это узнали позже, когда вместе с другими принялись распевать не очень складную песенку, сочиненную Багрицким: "Четвертый пэон -- это форма стиха, но всякая форма для мяса нужна, а так как стихов у нас масса, то форма нужна им как мясо". Ильф часто бывал на собраниях поэтов. Худощавый, в пенсне без оправы, с характерным толстогубым ртом и с черным родимым пятнышком на нижней губе, он обычно сидел молча, не принимая никакого участия в бурных поэтических дискуссиях. Но стоило только кому-нибудь прочесть плохие стихи, какой делал с ходу меткое замечание, и оно всегда било в самую точку. Как-то не очень одаренный поэт прочел любовные стишки, где рифмовалось "кочет" и "хочет", Ильф с места переспросил: "Кто хочет?" И восклицание это надолго пристало к поэту. Ильфа побаивались, опасались его острого языка, его умной язвительности. Никто не знал, что он пишет сам: стихи или прозу. Было известно, что он брат талантливого художника и что служит он статистиком в Губземотделе. Но его абсолютный слух к стихам и нетерпимость к пошлости, ложному пафосу, нарочитым стилистическим красивостям признавались безоговорочно. Непримиримость Ильфа к любому проявлению пошлости в искусстве и в быту общеизвестна, но я могу засвидетельствовать, что это было ему свойственно в самые ранние годы. Вернувшись из первой поездки в Москву, он рассказывал, очень волнуясь, что на Петровке в витринах нэповских кондитерских появились торты, украшенные революционными лозунгами. -- Подумать только, что слова, написанные некогда кровью, теперь написаны сахаром! -- возмущался он. Ильф очень хорошо относился к нам, молодым, сначала очень робевшим на поэтических собраниях. Много позже мы узнали, что он называл нас "Белинской колонией недотрог" (жили мы все на улице Белинского и были очень застенчивы). Не слышавши еще ни одной лекции по литературе и искусству, мы впервые от Ильфа узнали о Стерне и Рабле, Франсуа Вийоне и Артюре Рембо, Саади и Омаре Хайяме, Домье, Гаварни, Федотове. Он приносил нам старые номера "Вестника иностранной литературы", читал понравившиеся страницы. Книги он любил самозабвенно, но берег их не только для себя, а для того, чтобы о них можно было рассказать и дать прочесть другому. Рассказчик он был превосходный. Из вечера в вечер, когда я болела, он рассказывал придуманную им занимательную историю о голубом бриллианте (он почему-то произносил это слово с ударением на первом слоге). В этом рассказе, так и не законченном из-за моего выздоровления, помнится, были груды бриллиантов, среди которых надо было найти единственный голубой, обладавший великой силой исцеления всех болезней; были прекрасные руки какой-то леди, топор палача, голодные бунты нищих, часы Вестминстерского аббатства, погоня за похитителями в дилижансах, фиакрах, омнибусах. Обо всем этом рассказывалось весело, занимательно, замысловато... С ним было нелегко подружиться. Нужно было пройти сквозь строй испытаний -- выдержать иногда очень язвительные замечания, насмешливые вопросы. Ильф словно проверял тебя смехом -- твой вкус, чувство юмора, умение дружить, -- и все это делалось как бы невзначай, причем в конце такого испытания он мог деликатно спросить: "Я не обидел вас?" Смешное он видел там, где мы ничего не замечали. Проходя подворотни, где висели доски с фамилиями жильцов, он всегда читал их и беззвучно смеялся. Запомнились мне фамилии Бенгес-Эмес, Лейбедев, Фунт, которые я потом встречала в книгах Ильфа и Петрова. Если Ильф хотел похвалить человека, он говорил о нем: веселый, голый, худой. "Веселый -- талантливый, все понимает; голый -- ничего не имеет, не собственник; худой -- не сытый, не благополучный, ничем не торгует", -- объяснял он. Ильф жил трудно, в большой семье скромного бухгалтера. Дома была полная неустроенность, болела мать, не было дров, воды в голодной и холодной тогда Одессе. Но по тому, как он держался, никак нельзя было предположить этих трудностей жизни. Худой, он совсем истоньшился -- щеки впали и еще резче выступили скулы, но вместе с тем всегда был подтянут, чисто выбрит и опрятен и никогда не терял интереса к окружающему, к литературной жизни. В Одессе, только несколько месяцев назад освобожденной от белогвардейцев, почти все население голодало. Местные власти организовали для писателей бесплатные обеды. Ложка ячневой каши и кружка желудевого кофе с конфеткой на сахарине -- это все, что могла дать молодая советская власть пишущей братии. После такого обеда сосущее чувство голода оставалось. Как-то поздно мы возвращались с литературного вечера, Ильф пошел проводить меня. Ноги у меня подкашивались, -- видимо, сказывалось длительное недоедание. Ильф внимательно присматривался ко мне. "Кажется, сегодня голоден не только я, но и вы?" Не дожидаясь ответа, он подошел к маленькой будочке с нехитрым товаром из семечек и липких кустарных сладостей. Хозяин, румяный перс, навешивал ставни, чтобы закрыть будку на ночь. Ильф молча вынул из кармана большой перочинный нож и протянул его персу. Тот испуганно отшатнулся: "Иди, пожалста! Ай-ай-ай, как нехорошо... Зачем нож?" Ильф успокоил его: "Я же вам дарю нож, а вы нам тоже подарите чего-нибудь". Перс сразу повеселел и дал нам какую-то ерунду, хотя нож был хороший. Иногда Ильф мечтал вслух: "Неужели будет время, когда у меня в комнате будет гудеть раскаленная чугунная печь, на постели будет теплое шерстяное одеяло с густым ворсом, обязательно красное, и можно будет грызть толстую плитку шоколада и читать толстый хороший роман?" Пока же он в полной мере олицетворял свой человеческий идеал: был веселый, голый и худой. Нельзя сказать с уверенностью, что Ильф ничего не писал до того дня, когда, вернувшись в 1921 году из поездки в Харьков, куда он ездил с Эдуардом Багрицким и поэтом Эзрой Александровым, прочел нам свой первый рассказ. Помню только, что там шла речь о девушках, "высоких и блестящих, как гусарские ботфорты", и на одной из девушек была "юбка, полосатая, как карамель". Помню и такую фразу: "Он спустил ноги в рваных носках с верхней полки и хрипло спросил: "Евреи, кажется, будет дождь?" Ильфа очень печалило, что все его друзья покидают Одессу один за другим. Он писал мне: "Уезжают на север и направляются к югу, восток привлекает многих, между тем как некоторые стремятся к западу. Есть еще такие, о которых ничего не известно. Они приходят, говорят "прощайте" и исчезают. Их след -- надорванная страница книги, иногда слово, незабываемое и доброе, и ничего больше. Я снова продан, и на этот раз Вами, и о чем мне писать, если не писать все о том же?" Шел 1923 год. Ильф тоже начал готовиться к переезду в Москву. Незадолго до отъезда мы сидели с ним на ступеньках одного из разрушенных оползнями домов на Черноморской улице. Он прощался с морем, с юностью, но не позволил себе ни одного лишнего слова, был, как всегда, сдержан, только, пожалуй, молчаливее обычного. Встретились мы с ним уже в 1926 году, в Ленинграде, куда он приехал после возвращения из Средней Азии. Оживленный, веселый, загорелый, он очень возмужал и окреп. Хотя, по его словам, впечатления еще не отстоялись, но слушать его, как всегда, было очень интересно. Мы увидели узенькие улочки Бухары и Самарканда, мечети и базары, верблюдов и пески пустынь, рельсы новых путей, глаза женщин в глухой парандже, школьниц с множеством косичек до пят и в пионерских галстуках. Он свободно оперировал цифрами новой экономики, цитировал материалы рабкоровских заметок, приводил примеры героизма и расточительства. Восхищаясь работой молодых строителей новой Азии, он возмущался недостатками и грозился расправиться с ними в газете. В его рассказах был виден не только блестящий стилист и рассказчик, но человек, который много и хорошо видит, угадывался наблюдательный автор будущих очерков и фельетонов, и вместе с тем острословие и юмор, умение сдвинуть понятия так, чтобы слова зазвучали по-новому, придать им новый смысл, -- все это отточилось еще больше. В этот приезд в Ленинград ему нужно было по делам в Облпрофсовет. Я рассказала ему, как проехать на бульвар Профсоюзов (так назывался бывший Конногвардейский бульвар), а вечером услышала: -- Почему вы не сказали прямо, чтобы я искал Бульвар профсоюзных конногвардейцев, -- это было бы проще... В 1933 году мы увиделись с Ильфом в Москве, когда он уже был известным писателем. Но это не мешало ему по-прежнему участливо интересоваться жизнью ленинградских друзей, подробно расспрашивать о детской кинематографии, где я тогда работала. Я поделилась с ним планом ленинградских кинодеятелей объединить молодежные и детские кинотеатры в один огромный комбинат. Поблескивая глазами из-за стекол пенсне, он с непередаваемо лукавой интонацией заметил: -- Пышно, очень пышно... А детям это нужно? Вы уверены? Интересно отметить, что хотя это объединение было создано, но просуществовало очень недолго и быстро распалось именно из-за своей пышной нецелесообразности. Прощаясь, я спросила Ильфа, доволен ли он своей жизнью, достаточно ли в ней буйства, нежности и путешествий. Он усмехнулся, как всегда немного грустно: -- Вы не забыли мечту моей юности! Буйства, вернее, работы хватает. Нежность меня не обошла. И путешествия были, а сколько их еще впереди! Он не знал, как и никто из нас, что следующее путешествие -- в Америку -- будет для него последним. < ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ... >	Публицистика Письма из Америки Фельетоны Произведения И.Ильфа Записные книжки (1925—1937) Рассказы, очерки, фельетоны Сочинения Е. Петрова (Катаева) Фронтовые корреспонденции В фашистской Германии Из воспоминаний об Ильфе К пятилетию со дня смерти Ильфа Остров мира Записки из Заполярья Рассказы, очерки, фельетоны Очерки, статьи, воспоминания О произведениях О романе "12 стульев" О романе "Золотой телёнок" О новеллах "Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска" О повести "Светлая личность" О новеллах "Тысяча и один день, или Новая Шахерезада" О повести "Одноэтажная Америка" Об авторах Биография И.Ильфа Сборник воспоминаний об И.Ильфе и Е.Петрове Двойная автобиография Фильмотека 1933 — Двенадцать стульев 1936 — Цирк 1938 — 13 стульев 1961 — Совершенно серьёзно (очерк Как создавался Робинзон) 1968 — Золотой телёнок 1970 — The Twelve Chairs (Двенадцать стульев) 1971 — Двенадцать стульев 1972 — Ехали в трамвае (по мотивам рассказов и фельетонов) 1976 — Двенадцать стульев 1988 — Светлая личность 1993 — Мечты идиота 2004 — Двенадцать стульев (Zwolf Stuhle) 2006 — Золотой телёнок Фотогалерея "Илья Ильф - фотограф" "Одноэтажная америка" "Золотой теленок" в иллюстрациях Кукрыниксов Ссылки Илья Ильф Евгений Петров Аудиокниги 12 стульев Золотой теленок Одноэтажная америка Дополнительные материалы 12 стульев. Краткое содержание Золотой теленок. Краткое содержание Афоризмы, цитаты Меню Контакты Главная Гостевая
Эл. почта: Наша группа вконтакте: "" ^{Сайт разработан студией "TYAP-LYAP"}

Т. ЛИШИНА ВЕСЕЛЫЙ, ГОЛЫЙ, ХУДОЙ

Т. ЛИШИНА
ВЕСЕЛЫЙ, ГОЛЫЙ, ХУДОЙ