| |
ЕВГЕНИЙ КРИГЕР
В ДНИ ВОИНЫ
В "Известиях" до сих пор есть комната на пятом этаже, которую называют
"казармой". Когда-то на дверях ее был наклеен вырезанный из бумаги петух
очень свирепого вида и рядом столь же свирепая надпись из трамвайного
лексикона: "Местов больше нет". Вместо нынешних редакционных столов в
"казарме" стояли койки, в углу сохли валенки и портянки, на стенах висели
трофейные немецкие автоматы.
Это было в ту пору, когда от Пушкинской площади до линии фронта можно
было добраться на автомобиле за полтора-два часа. Каждый день в пять утра
население "казармы" пробуждалось от сна и, облачившись в овчинные полушубки,
отбывало в дивизии, чтобы далеко за полночь вернуться назад и, терзая
машинисток густым махорочным дымом, диктовать очередные, не очень веселые
тогда корреспонденции с подмосковного фронта.
Однажды в эту комнату вошел человек, на которого свирепая надпись на
двери не распространялась. Взглянув на петуха, он рассмеялся и сразу стал
другом "казармы".
Это был Евгений Петров.
Час назад, во время очередной воздушной тревоги и страшной
артиллерийской сумятицы в воздухе, он прилетел из Куйбышева в Москву и вот
пришел к нам.
В нашу среду он сразу внес дух беспокойства и жадного любопытства к
жизни -- всюду, в редакции, в городе, на улицах, где строились тогда
укрепления и горожане, подпоясав старенькие пальто ремнями, шли рыть окопы,
а старухи, покрикивая на нерадивых, таскали железный лом и песок к
баррикадам.
Как только Петров вошел в нашу "казарму", нам сразу стало некогда, мы
заторопились, мы стали бояться опоздать, сами не зная куда. Мы не поняли --
что же произошло, откуда явилось это странное ощущение беспокойства и даже
какой-то вины перед окружающей жизнью. Мне это чувство было знакомо, -- я и
раньше дружил с Петровым и всякий раз, встречаясь с ним, тут же начинал
спешить, мучиться тем, что время безвозвратно уходит и ты чем-то виноват
перед временем и людьми.
Это было свойство Евгения Петровича: он рвался к жизни всем своим
существом и заражал своим рвением всех, кто был рядом с ним. Ни с кем больше
за всю свою жизнь я не испытывал того пленительного и вместе с тем
тревожного ощущения своей нужности, необходимости, пользы, какое внушал
людям Петров. Нужно было немедленно, не теряя ни часа, за что-то
приниматься, что-то очень важное делать, -- иначе можно опоздать, и опоздать
непоправимо.
Это чувство томительное, но оно похоже на счастье.
Тревогу и счастье одним своим появлением принес в нашу "казарму"
Евгений Петров. Честное слово, каждый из нас почувствовал себя сразу в сто
раз талантливее, чем были мы еще день назад. Это вызывалось отчасти тем
жадным любопытством, доверчивой и в то же время взыскательной приязнью, с
которыми Петров не то чтобы относился к людям, а буквально штурмовал людей.
Он в течение получаса расспросил нас обо всем, что только могло
происходить в Москве и на фронте, предложил каждому с десяток новых тем,
кого-то обязал думать над рассказом, кого-то ошеломил требованием готовить
себя к роману, затеребил расспросами, когда же пойдет ближайшая машина на
фронт, кто едет, кто согласится взять его с собой, и с той минуты мы на все
месяцы общения с Петровым оказались в бурном водовороте его начинаний,
радостей и тревог.
Мы стали видеть больше, чем видели до тех пор.
Он был писатель божьего милостью, нервами, зрением, а не только рукой,
водящей пером по бумаге.
От его взгляда ничего не ускользало. Однажды мы целую ночь ехали с ним
через лес, где блуждали остатки какой-то немецкой дивизии и всюду были
напиханы мины, и мне казалось, что Петров страшно устал и спит всю дорогу и
не видит страшного и прекрасного зимнего леса, а наутро в какой-то
батальонной штабной, избе, исхлестанной снарядами, он сам вдруг стал
рассказывать о ночном лесе, да так, что такого леса не видел ни я, ни тысячи
людей, прошедших через него в том бою. Он увидел в нем и великие, и
горестные, и смешные подробности, а о лесной дороге, измятой машинами и
снарядами, сказал так:
-- По этой дороге, раздирая бока о деревья, прошел медведь войны.
И все сразу увидели эту дорогу в лесу.
Мы возвращались с ним из-под Волоколамска, то я дело выпрыгивая из
машины при появлении низко летавших "мессеров", обжигавших фронтовое шоссе
пулеметными очередями, и вдруг, глядя на советский бомбардировщик, летевший
в сторону Москвы, Петров сказал:
-- Вы заметили, что у самолета совсем другое выражение бывает, когда он
летит на задание, в сторону немцев? Смотрите -- у этого совсем веселый вид,
как у мальчишки, который невредимым вышел из драки. А туда он летел
сосредоточенный, тяжелый, насупленный.
Я посмотрел на самолет -- и верно, у него был очень жизнерадостный вид.
Я никогда не забуду одного мужика, которым долго и весело восхищался
Петров. Какие-то немецкие части ускользнули от нашего штурма под
Малоярославцем, и это было очень обидно и командиру нашей дивизии, и
солдатам, и Петрову, но тот колхозник был огорчен больше всех. Заметил его и
уж навсегда запомнил, конечно, Петров. Размахивая руками перед командиром
дивизии, колхозник твердил с укоризной:
-- Эх, не так надо!.. Не так! Окружать его надо, в кольцо брать! Говорю
-- окружать обязательно надо, а то вот корову мою увел, а вы упустили,
проклятого! Может быть, можно еще окружить?..
В тот день Петров был весел несказанно -- и все благодаря мужику с его
бедной коровой, но я никогда не забуду нахмуренного, сразу как-то
осунувшегося от злобы и отвращения лица Петрова, когда мы впервые
присутствовали на допросе предателя, доносчика, деревенского полицая. Глядя
на этого склизкого, провонявшего страхом и все еще сохранявшего надежду на
жизнь мерзавца, Петров так извелся от внутренней муки, от стыда за то, что
человек может превратиться в такое ничтожество, от душевной брезгливости,
что, видимо, и жить ему не хотелось при виде этой человеческой падали.
Есть люди, которые способны сердиться, возмущаться, брюзжать.
Петров принадлежит к той высокой породе людей, которым свойственно
чувство настоящего гнева.
Есть люди, говорящие так: "Это мне нравится, это приятно, это ничего
себе".
Петров принадлежал к людям, обладающим способностью восхищаться -- всем
сердцем, безраздельно, счастливо, с упоением.
Это свойство очень чистых, очень молодых, очень хороших людей.
Таким мы любим Евгения Петрова.
Сталкиваясь с обывательским равнодушием, с глупостью, с мелочностью, с
бесталанностью жизненной, наконец, Петров не сердился, нет, -- он загорался
чувством негодования, гнева и был страшен в эти минуты, мог наделать беды,
мог растерзать виновника, ударить его чем попало или сам биться лбом об
стену, лишь бы избавиться от муки великого гнева. Что-то монгольское бывало
в такие минуты в его лице, дикое, неистовое и поистине человеческое.
Он был добр и отходчив. Он мог через минуту попросить извинения у
человека, испытавшего на себе его гнев. Но он был злопамятен творчески. Рано
или поздно маленький, глупый, равнодушный, бездарный и потому вредный для
нашего дела человек бывал выставлен напоказ, осмеян и уничтожен в фельетоне
Ильфа и Петрова, ибо та же способность гражданского гнева, негодования и
обиды за достоинство советского человека в высокой степени присуща была Илье
Арнольдовичу Ильфу. Его я знал меньше, встречался с ним редко и потому
рассказываю больше о Петрове.
Петров был талантлив необычайно, он был превосходным писателем, но
очень простым, отзывчивым, быстро влюбляющимся в людей человеком.
Душевно он был очень молод -- просто юноша. Было в нем что-то еще
гимназическое -- некоторая угловатость, свойственная подросткам, неукротимая
горячность в дружеских спорах, ревность в дружбе, подчас наивность душевная,
за которую влюблялись в него и старые и молодые.
То же чувство тревоги, беспокойства и какой-то даже вины своей перед
временем Петров внушал и большим генералам, с которыми мы встречались на
фронте. Они как-то даже оправдывались перед ним, когда он штурмовал их
нетерпеливыми вопросами, -- вот свойство человека до конца искреннего,
увлеченного, жадно и активно устремленного вперед.
Он был другом нашей маленькой, пропахшей махоркой и сырыми валенками
"казармы". Он всегда рвался к людям фронта. Даже вернувшись из поездки,
усталый, замерзший, он с завистью смотрел на тех, кто на смену ему
отправлялся к переднему краю.
-- Может быть, мне тоже надо поехать с вами?
-- Но вы же только сейчас вернулись оттуда.
-- Все равно. Вдруг что-нибудь пропущу, все надо видеть. Знаете что, я
поеду!
-- А как же ваша корреспонденция?
-- Ах, да! К сожалению, надо еще писать. Ужасная, ужасная у нас с вами
профессия!
Но писал он горячо, увлекаясь и увлекая других, великодушно делясь
своими наблюдениями, щедро подбрасывая их друзьям во время работы.
Контуженный взрывной волной от немецкой бомбы, он должен был некоторое
время провести в постели, но все эти дни вызванивал нас к себе в гостиницу
"", жадно расспрашивал о положении дел на фронте и, едва поднявшись с
постели, тут же укатил в дивизию.
Утром мы забрали в машину пачку свежих газет -- на
контрольно-пропускных пунктах военной дороги не было у нас лучшего пропуска,
чем последний номер "Известий".
-- Сегодняшний! -- говорил Евгений Петрович.
И перед нашей видавшей виды машиной сразу открывался шлагбаум.
< ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ... >
|
|
Публицистика
Письма из Америки
Фельетоны
Произведения И.Ильфа
Записные книжки (1925—1937)
Рассказы, очерки, фельетоны
Сочинения Е. Петрова (Катаева)
Фронтовые корреспонденции
В фашистской Германии
Из воспоминаний об Ильфе
К пятилетию со дня смерти Ильфа
Остров мира
Записки из Заполярья
Рассказы, очерки, фельетоны
Очерки, статьи, воспоминания
О произведениях
О романе "12 стульев"
О романе "Золотой телёнок"
О новеллах "Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска"
О повести "Светлая личность"
О новеллах "Тысяча и один день, или Новая Шахерезада"
О повести "Одноэтажная Америка"
Об авторах
Биография И.Ильфа
Сборник воспоминаний об И.Ильфе и Е.Петрове
Двойная автобиография
Фильмотека
1933 — Двенадцать стульев
1936 — Цирк
1938 — 13 стульев
1961 — Совершенно серьёзно (очерк Как создавался Робинзон)
1968 — Золотой телёнок
1970 — The Twelve Chairs (Двенадцать стульев)
1971 — Двенадцать стульев
1972 — Ехали в трамвае (по мотивам рассказов и фельетонов)
1976 — Двенадцать стульев
1988 — Светлая личность
1993 — Мечты идиота
2004 — Двенадцать стульев (Zwolf Stuhle)
2006 — Золотой телёнок
Фотогалерея
"Илья Ильф - фотограф"
"Одноэтажная америка"
"Золотой теленок" в иллюстрациях Кукрыниксов
Ссылки
Илья Ильф
Евгений Петров
Аудиокниги
12 стульев
Золотой теленок
Одноэтажная америка
Дополнительные материалы
12 стульев. Краткое содержание
Золотой теленок. Краткое содержание
Афоризмы, цитаты
Меню
Контакты
Главная
Гостевая
|
|
Сайт разработан студией "TYAP-LYAP"