часы для сайта                                                                               

    
















Сборник воспоминаний об И.Ильфе и Е.Петрове

Сайт поклонников творчества
Ильи Ильфа и
Евгения Петрова



Сочинения

  • Двенадцать стульев
  • Золотой телёнок
  • Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска
  • Тысяча и один день, или
    Новая Шахерезада

  • Светлая личность
  • Одноэтажная Америка
  • День в Афинах
  • Путевые очерки
  • Начало похода
  • Тоня
  • Водевили и киносценарии
  • Рассказы
  • Прошлое регистратора ЗАГСа
  • Под куполом цирка
  • ЛЕВ СЛАВИН
    Я ЗНАЛ ИХ


    В записках этих рассказано больше об Ильфе. Евгения Петрова я знал не
    то чтобы меньше, чем Ильфа, но иначе. С Петровым я был хорош. А с Ильфом
    близок просто биографически -- общая молодость. Отсюда некоторая
    количественная неравномерность в воспоминаниях. Только отсюда, а отнюдь не
    от предпочтения одного из этих писателей другому.
    Но от той же былой близости с Ильфом вспоминать о нем труднее. Бывает
    так, что то, что ты считаешь главным, в глазах других не имеет значения. А
    иногда оказывается, что какая-нибудь мелочь, которая кажется тебе
    незначительной, она-то и есть главное, через которое становится виден
    человек. Улыбка, мимолетное слово, жест, поворот головы, миг задумчивости --
    такие, казалось бы, крохотные подробности существования -- в сумме своей
    сплетаются в прочную жизненную ткань образа.
    Но вот опасность, пожалуй, самая распространенная в этом жанре
    воспоминаний: незаметно для самого мемуариста его рассказ о почившем друге
    перерастает в воспоминания о самом себе. Как бы мы негодовали, если бы
    скульптор, создавая памятник писателю, придал ему свои черты! А в мемуарной
    литературе такая подмена портрета автопортретом не раз сходила писателям с
    рук.
    Чтобы воссоздать образ Ильфа, нужны очень тонкие и точные штрихи и
    краски. Малейший пережим -- и образ этого особенного человека будет огрублен
    и оболган, как это, между прочим, бросается в глаза, когда читаешь некоторые
    воспоминания о Чехове. Как это ни странно на первый взгляд, но Толстой со
    всей своей гениальной сложностью и бурной противоречивостью гораздо
    явственнее и правдивее встает в воспоминаниях современников, чем Чехов. И
    это понятно. Толстой очень мощно, очень кипуче самовыявлялся. А к Чехову
    пробиться трудно сквозь броню его сдержанности, его деликатных иносказаний,
    его полутонов, его закрытого душевного мира.
    Но и Ильф был из людей этого рода. Петрова изобразил Валентин Катаев в
    романе "Хуторок в степи" в образе Павлика. Петров послужил прототипом для
    фигуры следователя в превосходной маленькой повести Козачинского "Зеленый
    фургон". К Ильфу и не подступались. Попробуй-ка изобрази этого человека,
    замкнутого и вместе общительного, жизнерадостного, но и грустного в самой
    своей веселости...
    Люди, знавшие Ильфа, сходятся на том, что он был добр и мягок. Так-то
    это так. Добрый-то он добрый, мягкий -- мягкий, но вдруг как кусанет --
    долго будешь зализывать рану и жалобно скулить в углу. Ничего не может быть
    хуже, чем обсахаривание облика почивших учтивыми некрологами, всеми этими
    посмертными культами личности, не менее вредными, чем прижизненные. Да, Ильф
    был мягок, но и непреклонен, добр, но и безжалостен. "За письменным столом
    мы забывали о жалости", -- пишет Евгений Петров в своих воспоминаниях об
    Ильфе.
    Раскрывался Ильф редко и трудно. Был он скорее молчалив, чем
    разговорчив. Не то чтобы он был молчальником, но с большей охотой слушал,
    чем говорил. Слушая, Ильф вникал в собеседника: какой он, "куда" он живет?
    Загадка человека была для него самой заманчивой. Так повелось у Ильфа с
    молодости. Никто из нас не сомневался, что Иля, как мы его называли, будет
    крупным писателем. Его понимание людей, его почти безупречное чувство формы,
    его способность эмоционально воспламеняться, проницательность и глубина его
    суждений говорили о его значительности как художника еще тогда, когда он не
    напечатал ни одной строки. Он писал, как все мы. Но в то время, как
    некоторые из нас уже начинали печататься, Ильф еще ничего не опубликовал.
    То, что он писал, было до того нетрадиционно, что редакторы с испугом
    отшатывались от его рукописей.
    Между тем, сатирический дар его сложился рано. Ильф родился с мечом в
    руках. Когда читаешь его "Записные книжки", видишь, что ранние записи не
    менее блестящи, чем те, что сделаны в последний год его жизни.
    В пору молодости, в 20-х годах, Ильф увлекался более всего тремя
    писателями: Лесковым, Рабле и Маяковским. Надо понять, чем в то время был
    для нас Маяковский. Его поэзия прогремела, как открытие нового мира -- и в
    жизни и в искусстве. О Маяковском написано много. Но до сих пор никто еще не
    оценил той исключительной роли, которую сыграл Маяковский в деле привлечения
    умов и сердец целого поколения к подвигу Октябрьской революции, когда он
    бросил свою гениальную личность и поэзию на чашу весов коммунизма.
    Эту первую, юношескую влюбленность в Маяковского Ильф пронес через всю
    жизнь. Евгений Петров совершенно справедливо пишет в своих воспоминаниях об
    Ильфе: "Ильф очень любил Маяковского. Его все восхищало в нем. И талант, и
    рост, и виртуозное владение словом, а больше всего литературная честность".
    Тут же замечу, что чувство это было взаимным. Маяковский высоко ценил Ильфа
    и Петрова. Пьесы "Клоп" и "Баня" появились после романа "Двенадцать
    стульев", которым Маяковский всегда восхищался, и было бы интересно
    проследить, как это отношение Маяковского к романам Ильфа и Петрова
    отразилось в его сатирических пьесах.
    Маяковский, Лесков, Рабле были как бы стихийной литературной школой,
    которую проходил Ильф, ибо он, как и Петров, принадлежал к тому поколению
    писателей, когда еще не существовало литературных институтов. Тем не менее
    писатели как-то появлялись на свет божий.
    Тогда в Одессе было два или три литературных кафе. Одно из них носило
    несколько эксцентрическое название -- "Пэон IV", почерпнутое из стихов
    Иннокентия Анненского: "...Назвать вас вы, назвать вас ты, пэон второй, пэон
    четвертый..."
    На эстраду этого "Пэона IV" входил Ильф, высокий юноша, изящный,
    тонкий. Мне он казался даже красивым (правда, не все соглашались со мной). В
    те годы Ильф был худым; он располнел только в последний период жизни, когда
    болезнь вынудила его усиленно питаться и мало двигаться; начав полнеть, он
    обшучивал появившееся у него брюшко как нечто отдельное от себя, вроде
    какого-то добродушного домашнего животного, которое лежало у него на
    коленях.
    Он стоял на подмостках, закинув лицо с нездоровым румянцем -- первый
    симптом дремавшей в нем легочной болезни, о которой, разумеется, тогда еще
    никто не догадывался, -- поблескивая крылышками пенсне и улыбаясь улыбкой,
    всю своеобразную прелесть которой невозможно изобразить словами и которая
    составляла, быть может, главное обаяние его физического существа, -- в ней
    были и смущенность, и ум, и вызов, и доброта.
    Высоким голосом Ильф читал действительно необычные вещи, ни поэзию, ни
    прозу, но и то и другое, где мешались лиризм и ирония, ошеломительные
    раблезианские образы и словотворческие ходы, напоминавшие Лескова. От
    Маяковского он усвоил, главным образом, сатирический пафос, направленный
    против мерзостей старого мира и призывавший к подвигу строительства новой
    жизни. В сущности, это осталось темой Ильфа на всю жизнь. И хотя многое в
    юных стихах его было выражено наивно, уже тогда он умел видеть мир с
    необычайной стороны. Но эта необычайная сторона оказывалась наиболее прямым
    ходом в самую суть явления или человека.
    Читал Ильф неожиданно хорошо. Я говорю "неожиданно", потому, что Ильф
    никогда не проявлял "выступательских" наклонностей. Это, пожалуй, и
    отразилось в известном афоризме Ильфа и Петрова: "Писатель должен писать".
    Ильф воздерживался от выступлений и в одесской писательской организации
    "Коллектив поэтов", где наша литературная юность протекала, можно сказать, в
    обстановке вулканически-огненных обсуждений и споров. Да и позже, уже когда
    Ильф и Петров стали популярными писателями, эта часть -- устные выступления
    -- лежала на Петрове.
    А вот в пору своей юности, "допетровский" Ильф читал свои произведения
    хорошо. Да и не только свои. Были случаи (на моей памяти их два), когда Ильф
    сверкнул актерскими способностями. Группа молодых одесских литераторов
    затеяла постановку пьесы Кальдерона "Жизнь есть соя". Ильф там играл одну из
    ролей. Второй случай: несколько литераторов во главе с Эдуардом Багрицким
    поставили и сыграли поэму Багрицкого "Харчевня". Постановка эта состоялась в
    литературном кафе "Мебос" ("Меблированный остров"). Ильф играл роль одного
    из путников. Он вел ее изящно и весело, но быстро утомлялся. Мы тогда не
    подозревали о болезненности Ильфа. Это был человек с таким отменным душевным
    здоровьем, что нам не приходила в голову мысль о его физической хрупкости.
    Правда, и тогда уже прорывались кое-какие признаки ее. Он, например, не
    выносил длинных прогулок.
    Когда веселой оравой сбегали мы с высокого обрывистого берега к морю,
    Ильф оставался один наверху. Мы долго видели снизу его одинокий неподвижный
    силуэт. В юношеском эгоизме своем мы забывали о нем. Он ждал нас.
    Вернувшись, мы принимались подтрунивать над ним. Ну, тут он брал свое,-- кто
    же мог состязаться с Ильфом в остроумии! Сам Багрицкий с его ошеломительным
    сарказмами сдавался.
    И только много позже, уже в период славы Ильфа, друзья стали
    догадываться о физической слабости его и о том, что автомобильное
    путешествие Ильфа и Петрова по американскому континенту, которое произвело
    на свет такую превосходную книгу, как "Одноэтажная Америка", имело для Ильфа
    такие же роковые последствия, как для Чехова поездка на Сахалин.
    Впоследствии, когда Ильф стал известным писателем, жизнь его
    наполнилась беспрерывной спешкой на всякие заседания, собрания, комиссии и
    т. п. Суета эта изнуряла его, и он сказал однажды:
    -- Я решил больше не спешить. Опоздаю так опоздаю!
    И действительно, он перестал торопиться. Но это не помогло. Он опоздал
    в главном: вовремя позаботиться о своем здоровье.
    При всей своей хрупкости Ильф был человеком смелым. Это видно не только
    по его литературной деятельности. Я помню столкновения, в которых он
    заставлял отступать хулиганов. И, кажется, мало кому известно, что Ильф был
    некоторое время в красных партизанских частях в годы гражданской войны. Он
    почти никому не говорил об этом. Из скромности? Да, вероятно. Уже будучи
    известным писателем, Ильф подарил свою книгу одному полюбившемуся ему
    офицеру войск МГБ и сделал на книге надпись: "Майору государственной
    безопасности от сержанта изящной словесности". Однако подчеркивать, что Ильф
    был скромен, -- это все равно что подчеркивать, что Ильф умел дышать.
    Скромность была у Ильфа, как и у Петрова, безусловным рефлексом.
    Упоминаю об этом не потому, что до сих пор время от времени попадаются
    примитивные характеристики Ильфа и Петрова, в стиле той снисходительной
    аттестации, что выдал им один критик: "Талантливые и честные сатирики". И
    уже совершенно умилительна наивность, с какой автор неких воспоминаний о
    Евгении Петрове восхищается такими его качествами, как добросовестность,
    вежливость, искренность, внимание к человеку. Надо ли говорить, что душевное
    богатство Ильфа и Петрова не исчерпывалось элементарной порядочностью! В них
    было кое-что побольше.
    К бессодержательной и высокопарной болтовне Ильф питал особенное
    отвращение. Напыщенные банальности немедленно вызывали в нем остро
    насмешливую реакцию. Как-то спускались мы с ним по лестнице Дома Герцена
    (где ныне Литературный институт). Два критика стояли на площадке и о чем-то
    горячо разговаривали. Мы остановились, чтобы закурить. И тут до нас
    донеслись обрывки разговора. Оказывается, они спорили о романах Ильфа и
    Петрова. Один из критиков, горячась, восклицал:
    -- Нет, вы мне все-таки скажите определенно: Ильф и Петров явление или
    не явление?
    Ильф посмотрел на меня, усмехнулся характерной для него
    насмешливо-доброжелательной улыбкой и шепнул:
    -- Явление меж тем спускалось по лестнице. Оно курило...
    Ильф -- и не только он один, а вся семья, в которой он родился и вырос,
    -- представляет собой поразительный пример той силы, которой обладает
    врожденное призвание.
    Их было четыре брата. Ильф был третьим по старшинству. Отец их, мелкий
    служащий, лавировавший на грани материальной нужды, решил хорошо вооружить
    своих сыновей для житейской борьбы. Никакого искусства! Никакой науки!
    Только практическая профессия! Старшего сына, Александра, -- это было
    задолго до Октябрьской революции -- он определяет в коммерческое училище. В
    перспективе старику мерещилась для сына карьера солидного бухгалтера, а
    может быть -- кто знает! -- даже и директора банка. Юноша кончает училище и
    становится художником. Отец, тяжело вздохнув, решает отыграться на втором
    сыне, Михаиле. Уж этот не проворонит банкирской карьеры! Миша исправно, даже
    с отличием окончил коммерческое училище и стал тоже художником. Растерянный,
    разгневанный старик отдает третьего сына, Илью, в ремесленное училище.
    Очевидно, в коммерческом училище все-таки были какие-то гуманитарные
    соблазны в виде курса литературы или рисования. Здесь же, в ремесленном
    училище "Труд" на Канатной улице, -- ничего от искусства. Здесь только то,
    что нужно токарю, слесарю, фрезеровщику, электромонтеру. Третий сын в
    шестнадцать лет кончает ремесленное училище и, стремительно пролетев сквозь
    профессии чертежника, телефонного монтера, токаря и статистика, становится
    известным писателем Ильей Ильфом.
    Нельзя не признать, что это была семья исключительно одаренная. И ничто
    этой непреодолимой тяги не могло остановить.
    Можно только задать вопрос: стал ли бы третий сын Ильфом, если бы он в
    один из наиболее счастливых дней своей жизни не встретился с Евгением
    Петровым?
    Надо сказать, что Ильфа всегда одолевали одновременно десятки тем и
    замыслов. Это видно и по его "Записным книжкам". Это был ум широкий, но
    разбросанный. Или, может быть, с трудом укладывавшийся в рамки традиционного
    повествования и блуждавший в поисках новых жанровых путей.
    И вот тут как нельзя более кстати встретился ему на жизненном пути Женя
    Петров, талант уравновешенный, дисциплинированный, умевший, сочетав острую,
    но разбегающуюся фантазию Ильфа со своим упорядоченным и отчетливым
    воображением, ввести вдвоем с Ильфом все это богатство в привычное русло
    плавного рассказа.
    В последние годы своей совместной работы они словно пронизали друг
    друга. Лучший пример этого слияния -- целостность "Одноэтажной Америки",
    которую они писали раздельно. Книга эта стоит, на мой взгляд, нисколько не
    ниже сатирических романов Ильфа и Петрова, А местами по силе изображения и
    выше. Порочность общественного строя США вскрыта глубоко и притом без
    вульгарного и бездоказательного приема окарикатуривания отдельных
    американцев, а художественно сильными картинами теневых сторон американского
    образа жизни. Очень высоко оценил "Одноэтажную Америку" А. Н. Толстой,
    который назвал ее "чрезвычайно зрелой художественно".
    Те же мотивы мы встречаем и в частных письмах Ильфа из США.
    "Только что я пришел со спектакля "Порги и Бесс", -- писал Ильф из
    Нью-Йорка. -- Это пьеса из негритянской жизни. Спектакль чудный. Там столько
    негритянского мистицизма, страхов, доброты и доверчивости, что я испытал
    большую радость. Ставил ее армянин Мамульян, музыку писал еврей Гершвин,
    декорации делал русский Судейкин, а играли негры. В общем торжество
    американского искусства".
    Ильф и Петров хорошо знали американцев. "Вино, -- записал Ильф в своей
    "Записной книжке", -- вино требует времени и умения разговаривать. Поэтому
    американцы пьют виски".
    Во время войны я наблюдал Евгения Петрова в обществе американца. Это
    был известный писатель Эрскин Колдуэлл. Было это в августе 1941 года.
    Колдуэлл оказался единственным крупным американским литератором на нашей
    территории в ту начальную пору войны. Американские газеты и агентства
    буквально засыпали его просьбами писать о военных действиях на Восточном
    фронте. Евгений Петров, друживший с Колдуэллом, приводил к нему приезжавших
    с фронта литераторов, для того чтобы они начиняли его "боевой" информацией.
    Ленинградский фронт тогда освещался в печати довольно скупо, и Колдуэлл
    с жадностью прильнул ко мне. Это был довольно еще молодой человек
    болезненной наружности, с мягкими манерами. Он поразил меня двумя своими
    особенностями. Во-первых, размерами своего шлема. Тогда Москву бомбили, и
    Колдуэлл во время бомбежек надевал этот свой стальной шлем, который покрывал
    не только голову, но и плечи, и даже часть спины. Где он достал эту штуку, я
    не знаю. Наверно, ее сделали по специальному заказу. Я не мог отвести глаз
    от этого грандиозного шлема, он меня гипнотизировал. Наконец Петров,
    воспользовавшись тем, что Колдуэлл на минуту вышел из комнаты, сказал мне
    довольно сердито:
    -- Слушайте, Лева, что вы уставились на этот шлем? Колдуэлл человек
    вежливый. Кончится тем, что он вам подарит его. И тогда вы пропали. Это же
    все равно что выиграть в лотерею корову.
    -- Но почему он такой большой? -- спросил я, все еще не в силах
    оторваться от шлема.
    Женя свойственным ему предостерегающим жестом поднял палец, наклонил
    набок голову и сказал назидательно:
    -- Американцы любят не только свою голову. Они очень привязаны к своей
    спине и к своим плечам.
    Вторая вещь, которая поразила меня в Колдуэлле, -- это его не совсем
    уверенные познания в географии Европы. Когда я рассказывал ему о положении
    на Ленинградском фронте, выяснилось, что он не только не догадывается о
    существовании на свете Финского залива, но и не совсем четко представляет
    себе, где, собственно, расположены Финляндия и Балтийское море.
    Когда мы ушли от Колдуэлла, я не скрыл от Петрова своего удивления.
    -- Слушайте, Лева, -- сказал Петров, взяв меня под руку и заглядывая
    мне в лицо с характерным для него наклоном головы, -- зачем ему знать
    географию? Американцы знают только то, что им нужно для их профессии.
    Колдуэлл -- узкий специалист. Он умеет только одно: хорошо писать. Больше
    ничего. Скажите откровенно: вы считаете, что для писателя этого мало?
    Не помню, что я ответил. Но хорошо помню, что меня поразило в этих
    словах Евгения Петрова. Меня поразило, что то же самое в этом случае,
    вероятно, сказал бы Илья Ильф. Меня поразило внезапно вспыхнувшее в Петрове
    сходство с Ильфом -- через пять лет после его смерти.
    Когда хоронили Ильфа, Петров обмолвился горькими словами: "Я
    присутствую на собственных похоронах..." И вдруг через пять лет я увидел,
    что Ильф весь не умер. Петров, так никогда, на мой взгляд, и не утешившийся
    после смерти Ильфа, как бы сохранил и носил в самом себе Ильфа. И этот
    бережно сохраненный Ильф иногда вдруг звучал из Петрова своими "Ильфовыми"
    словами и даже интонациями, которые в то же время были словами и интонациями
    Петрова. Это слияние было поразительно. Его до сих пор можно наблюдать более
    всего все в той же "Одноэтажной Америке", где двадцать глав написаны Ильфом,
    двадцать -- Петровым и только семь -- совместно. Но никто не мог отличить
    перо Ильфа от пера Петрова. Их литературное братство стало химическим
    соединением, одним телом.
    Трудно сказать, всегда ли так было или это пришло с годами, но у них
    появились общие черты характера.
    Не следует думать, что Ильф и Петров по своему положению сатириков
    беспрерывно острили и не переводя дыхания извергали из себя сногсшибательные
    афоризмы. Люди хохочут, читая саркастические страницы их романов,
    осмеивающие моральное уродство обывателей. Но самих писателей эти бытовые
    пороки не смешили, а возмущали, мучили. Тот, кто знал Зощенко, помнит, что
    эта черта была свойственна и ему.
    Был случай, когда долго и неудачно возились с началом одного
    строительства. Бездарный проект и бюрократические методы работы возмущали
    Ильфа, который имел возможность часто наблюдать этот объект. На строительной
    площадке вечно толпилось без дела множество народу. Служащих было едва не
    больше, чем рабочих. Уже построили дом для администрации, контору, склад. А
    стройка не подвигалась. Как-то увидев Ильфа, я осведомился о положении на
    объекте. Он сказал с досадой:
    -- Все то же: вырыли большой котлован и ведут в нем общественную
    работу.
    Я рассмеялся, но Ильф оставался мрачен.
    Другой случай. Редакция "Литературной газеты". Заместителем редактора
    был тогда Евгений Петров. Однажды в редакцию приезжает поэт, довольно
    известный. В руках у него патефон. Он входит в кабинет Петрова, заводит
    патефон и проигрывает только что выпущенные пластинки с напетыми на его
    тексты песнями.
    После ухода поэта Петров сказал:
    -- Все-таки Лев Толстой не ездил по редакциям с патефоном...
    Мы все, кто там были, рассмеялись. Но Петров не смеялся. Ему было
    грустно.
    Еще один пример. Мы с Ильфом работали Когда-то в одной редакции.
    Редактором у нас был человек грубый и невежественный. Однажды после
    совещания, на котором редактор особенно блеснул этими своими качествами,
    Ильф сказал мне:
    -- Знаете, что он делает, когда остается один в кабинете? Он спускает с
    потолка трапецию, цепляется за нее хвостом и долго качается...
    Это не острота в общепринятом смысле этого слова. Это художественный
    образ, безжалостный в своей точности. Замечание Ильфа о котловане, так же
    как и отзыв Петрова о поэте с патефоном, -- это не игра слов, не острота для
    остроты. Эффект смешного у Ильфа и Петрова проистекал из того, что вещи,
    изображаемые ими, не совпадали с распространенными и неверными
    представлениями об этих вещах, и с тем большей пронзительностью сатирические
    приемы этих писателей вскрывали самую сущность людей и явлений. Образы их
    были неожиданны, но точны. И в точности своей беспощадны.
    С годами Ильф и Петров становились в творчестве своем серьезнее,
    лиричнее, глубже. Именно об этой поре вспоминает Евгений Петров в своих
    незаконченных набросках об Илье Ильфе: "Юмор -- очень ценный металл, и наши
    прииски уже были опустошены". От этих слов, тоже замечательных по своей
    образной точности, веет некоторой грустью: это похоже на прощание с
    молодостью. Иногда Ильф и Петров мечтали вслух о том времени, когда сатирики
    не будут нужны, ибо исчезнет самый материал для сатиры. Если бы такое время
    каким-то чудом и наступило при жизни Ильфа и Петрова, это вовсе не значило
    бы, что они перестанут писать. Когда-то сходный процесс переживал и Чехов,
    уходя от "осколочных" фельетонов с их сатирической гиперболизацией в большую
    реалистическую литературу. Первым опытом Ильфа и Петрова в новом для них
    направлении явился очаровательный рассказ "Тоня".
    Новые настроения сказываются и в письмах Ильфа из Америки. Вот отрывок
    из одного письма, где он описывает свое впечатление от зрелища, которое
    испокон веков принято считать романтически красивым и неотразимо живописным:
    "...Сегодня мы все пошли смотреть бой быков в Хуаренце. Я об этом не
    жалею, но скажу тебе правду -- это было тяжелое, почти невыносимое зрелище.
    В программе было четыре быка, которых должны были убить две
    девушки-тореадорши. Быков убивали плохо, долго. Первая тореадорша колола
    своего быка несколько раз и ничего не могла сделать. Бык устал, она тоже
    выбилась из сил. Наконец быка зарезали маленьким кинжалом. Девушка-тореро
    заплакала от досады и стыда... Особенно подлым зрелищем было издевательство
    над четвертым быком. Все сделалось еще унизительнее и страшнее..."
    В основе разоблачительного пафоса и сатирического гнева Ильфа и Петрова
    лежало глубокое чувство любви к родине, подлинный высокий советский
    патриотизм. Вот почему их книги вызывали такую яростную реакцию со стороны
    международного фашизма. С какой гордостью писали Ильф и Петров в 1935 году о
    варварской расправе гитлеровцев с их книгами: "Нам оказана великая честь,
    нашу книгу сожгли вместе с коммунистической и советской литературой".
    Жестокость, самодовольство, бездушие, лицемерие и прочая душевная грязь
    даже в микродозах не ускользали от глаз Ильфа и Петрова, от четырех
    проницательных глаз этого писателя. Они не поддавались никаким иллюзиям.
    Никакой внешний блеск, никакой декламаторский пафос не могли их обмануть.
    К Ильфу и Петрову тянулись молодые писатели, пробовавшие себя в
    сатирическом роде. Группировались они главным образом вокруг Петрова.
    Общение это было непродолжительным. Петров умер молодым. Но до сих пор
    бывшие ученики его, "сии птенцы гнезда Петрова", ныне люди на возрасте,
    помнят точную, кропотливую работу его над рукописями, предметные уроки
    мастерства и излюбленное его присловье: "В искусстве, как и в любви, нельзя
    быть осторожным".
    Однажды в театральном мире Москвы произошел случай, который послужил
    поводом к появлению на страницах "Правды" одного из самых "неосторожных" и
    благородных фельетонов Ильфа и Петрова. Вкратце говоря, дело состояло вот в
    чем. В один из московских театров пришел на спектакль гражданин с женой.
    Контроль не впустил их, несмотря на то что их билеты были в полном порядке.
    Оказалось, что театр, зная, что эти места уже куплены, тем не менее продал
    их вторично. Причина: спектакль пожелал посмотреть не кто иной, как "сам"
    американский посол. А в таком случае, решило руководство театра, плевать на
    своих.
    До сих пор этот старый фельетон Ильфа и Петрова обжигает огнем
    гражданского гнева, с каким писатели заступились за достоинство советского
    гражданина и обрушились на лакейское рвение театральной администрации.
    В ту пору, когда Ильф был уже очень известным писателем, он прочел
    только что вышедшую книгу молодого тогда писателя Юрия Германа -- "Наши
    знакомые", Ильф лично не знал его. Но, услышав, что Герман приехал на
    несколько дней в Москву из Ленинграда, Ильф разузнал, в какой гостинице он
    остановился, и пошел к нему специально, чтобы сказать этому незнакомому
    молодому писателю, как ему понравился его роман и почему он понравился ему.
    Я уже говорил о доброте -- чувстве общем у Ильфа и Петрова. Надо
    уточнить: какая это была доброта? Не та инертная, вялая, стоячая, которая
    рождается из бесхарактерности. Нет, им была свойственна доброта деятельная,
    борющаяся, которая и сообщила их писаниям дух непримиримой борьбы против
    всяческой глупости, хамства, беспринципности.
    Внимание Евгения Петрова к проблемам материального быта, за которое
    иные называли его "поэтом сервиса", проистекало не из какой-нибудь его
    особой привязанности к комфорту, а из никогда не покидавшего его желания
    облегчить существование людей и из того, что он представлял себе это не в
    приподнятых, отвлеченных общих фразах, а конкретно, вещественно, по-земному.
    В основе всей литературной деятельности Ильфа и Петрова лежала любовь к
    человеку. Заботливая, деятельная, воинствующая любовь к человеку, которая,
    как мне кажется, и является главной причиной популярности этих писателей в
    народе.

    <  ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ...  >






    Публицистика

  • Письма из Америки
  • Фельетоны

    Произведения И.Ильфа

  • Записные книжки (1925—1937)
  • Рассказы, очерки, фельетоны

    Сочинения Е. Петрова (Катаева)

  • Фронтовые корреспонденции
  • В фашистской Германии
  • Из воспоминаний об Ильфе
  • К пятилетию со дня смерти Ильфа
  • Остров мира
  • Записки из Заполярья
  • Рассказы, очерки, фельетоны
  • Очерки, статьи, воспоминания

    О произведениях

  • О романе "12 стульев"
  • О романе "Золотой телёнок"
  • О новеллах "Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска"
  • О повести "Светлая личность"
  • О новеллах "Тысяча и один день, или Новая Шахерезада"
  • О повести "Одноэтажная Америка"
  • Д.Заславский. Ильф и Петров

    Об авторах

  • Биография И.Ильфа
  • Биография Е.Петрова
  • Сборник воспоминаний об И.Ильфе и Е.Петрове
  • Двойная автобиография

    Фильмотека

  • 1933 — Двенадцать стульев
  • 1936 — Цирк
  • 1938 — 13 стульев
  • 1961 — Совершенно серьёзно (очерк Как создавался Робинзон)
  • 1968 — Золотой телёнок
  • 1970 — The Twelve Chairs (Двенадцать стульев)
  • 1971 — Двенадцать стульев
  • 1972 — Ехали в трамвае Ильф и Петров (по мотивам рассказов и фельетонов)
  • 1976 — Двенадцать стульев
  • 1988 — Светлая личность
  • 1993 — Мечты идиота
  • 2004 — Двенадцать стульев (Zwolf Stuhle)
  • 2006 — Золотой телёнок

    Фотогалерея

  • Ильф и Петров
  • "Илья Ильф - фотограф"
  • "Одноэтажная америка"
  • "Золотой теленок" в иллюстрациях Кукрыниксов

    Ссылки

  • Илья Ильф
  • Евгений Петров

    Аудиокниги

  • 12 стульев
  • Золотой теленок
  • Одноэтажная америка

    Дополнительные материалы

  • 12 стульев. Краткое содержание
  • Золотой теленок. Краткое содержание
  • Афоризмы, цитаты

    Меню

  • Контакты
  • Главная
  • Гостевая









  •                                  











                                                                                 Эл. почта: fadey_888@mail.ru
                                                                                 Наша группа вконтакте:
                                                                                 "Ильф и Петров"




    Сайт разработан студией "TYAP-LYAP"