часы для сайта                                                                               

    














У нас самый большой каталог тортов на заказ, которые вы можете заказать у нас Мне безумно понравилось то, как он выполнен: он выглядит просто восхитительно. Всем тем, кому я показ. . . [читать далее] ывала фото тортика - все не верили, что это торт, думали, что это бескозырка настоящая. Хоть мне и не удалось его попробовать самой -никак не было времени, но тот человек, которому предназначался торт, был очень доволен.

Сборник воспоминаний об И.Ильфе и Е.Петрове

Сайт поклонников творчества
Ильи Ильфа и
Евгения Петрова



Сочинения

  • Двенадцать стульев
  • Золотой телёнок
  • Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска
  • Тысяча и один день, или
    Новая Шахерезада

  • Светлая личность
  • Одноэтажная Америка
  • День в Афинах
  • Путевые очерки
  • Начало похода
  • Тоня
  • Водевили и киносценарии
  • Рассказы
  • Прошлое регистратора ЗАГСа
  • Под куполом цирка
  • БОР. ЕФИМОВ
    МОСКВА, ПАРИЖ, КРАТЕР ВЕЗУВИЯ...

    Первую вещь Ильфа и Петрова, с которой мне довелось познакомиться, я не
    прочел, а услышал: ее с большим оживлением и явным удовольствием прочитал
    мне вслух мой брат, Михаил Кольцов. Это был "Рассказ о гусаре-схимнике" .
    -- Что? Правда, здорово? -- спросил он. -- Талантливые ребята! Я хочу
    напечатать это в "Огоньке".
    Мне тоже очень понравилась история о графе Алексее Буланове, причем я
    решил, что это самостоятельная сатирическая новелла, тонко и остроумно
    пародирующая некий литературный жанр. Подзаголовок "Отрывок из романа
    "Двенадцать стульев" я не принял всерьез. "Двенадцать стульев"? Роман? Как
    может роман называться "Двенадцать стульев"?
    "Рассказ о гусаре-схимнике" действительно появился в "Огоньке", если не
    ошибаюсь, с моими иллюстрациями, и после этого Илья Ильф и Евгений Петров
    начали систематически печататься в "Огоньке", "Крокодиле", "Чудаке" и "За
    рубежом" -- журналах, которые редактировал в те годы Кольцов. Он очень
    симпатизировал молодым соавторам и дружески поддерживал на трудных этапах в
    начале их литературного пути.
    Я сам слышал, как он с увлечением рассказывал А. М. Горькому о романе
    "Двенадцать стульев":
    -- Это умная сатира, Алексей Максимович, очень смешная и смелая. И,
    может быть, поэтому встречает весьма кислое и недоброжелательное отношение
    некоторых чрезмерно нахмуренных критиков.
    -- Не читал, уважаемый Михаил Ефимович, не читал. И посему лишен
    возможности высказать свое отношение, -- басил Горький.
    -- Обязательно прочтите, Алексей Максимович, -- горячо говорил Кольцов,
    -- найдите время. Ей-богу, не пожалеете!
    С трибуны Первого Всесоюзного съезда писателей, выступая против
    неправильных, ханжеских попыток "отменить" советскую сатиру, Кольцов
    говорил:
    "...Одному почтенному московскому редактору принесли сатирический
    рассказ. Он просмотрел и сказал: "Это нам не подходит. Пролетариату смеяться
    еще рано, пускай смеются наши классовые враги". Это, товарищи, вам кажется
    диким. И мне тоже. Но я вспоминаю, и не только я, а многие здесь вспомнят,
    как на одном из последних заседаний покойной РАПП, чуть ли не за месяц до ее
    ликвидации, мне пришлось при весьма неодобрительных возгласах доказывать
    право на существование в советской литературе писателей такого рода, как
    Ильф и Петров..."
    В моей памяти почему-то не сохранились обстоятельства, при которых я
    впервые увидел Илью Ильфа. Но первую встречу с Евгением Петровым помню
    хорошо. Это было летом 1928 года в "утомленных солнцем" Гаграх.
    -- Знакомься, -- сказал мне брат, -- это Остап Бендер. Высокий
    черноволосый молодой человек весело посмотрел на меня узкими, чуть раскосыми
    глазами.
    -- Михаил Ефимович шутит, -- степенно сказал он, протягивая руку. --
    Петров моя фамилия.
    Я ничего не понял. Романа "Двенадцать стульев" я еще не читал и не знал
    (сегодня это звучит странно), кто такой Остап Бендер...
    Всех встреч с Петровым, а затем и с Ильфом не упомнить. Много их было:
    и в редакции "Чудака", и в "Крокодиле", и на квартире у Кольцова, и в его
    кабинете в Журнально-газетном объединении на Страстном бульваре, и на
    Клязьме, где впоследствии поселились Евгений Петров, Борис Левин и
    Константин Ротов.
    Мне незачем здесь рассказывать, как творчество Ильфа и Петрова в
    короткое время завоевало всеобщее признание и любовь, как уверенно и
    полноправно вошли они в "обойму" талантливейших сатириков нашей страны.
    Незачем говорить, что и я принадлежал к числу усерднейших их читателей и по
    многу раз перечитывал (делаю это и по сей день) наиболее полюбившиеся
    страницы из их фельетонов и романов.
    Как писатели Ильф и Петров сливались в моем восприятии воедино, но
    личное отношение к каждому из них не было, конечно, одинаковым. С обоими
    связывали меня хорошие дружеские отношения, но легче и свободнее я
    чувствовал себя, откровенно говоря, с Петровым. В нем было меньше той едкой,
    беспощадной иронии, которой природа щедро одарила Ильфа. С Ильей
    Арнольдовичем надо было держать ухо востро: его остроумие, уверенные и
    меткие суждения, веселые колкости, на которые он был великий мастер, не
    только восхищали и смешили, но и вызывали некоторую опаску. Многие просто
    побаивались его языка, его умения одной фразой, словом, интонацией
    пригвоздить штампованную мысль, трафаретную остроту, малейшее проявление
    безвкусицы и мещанства.
    Петров был человеком экспансивным и увлекающимся, способным легко
    зажигаться и зажигать других.
    Ильф был другого склада -- сдержанный, немного замкнутый, по-чеховски
    застенчивый. Впрочем, и он был способен на резкие вспышки, когда его
    выводили из себя пошлость, неправда, равнодушие, хамство. И тогда во всю
    силу своего бурного темперамента его поддерживал Петров.
    Их содружество было на редкость цельным и органичным. Оно радовало не
    только своим литературным блеском, но и благородным моральным обликом, --
    это был чудесный союз двух чистых, неподкупно честных, глубоко
    принципиальных людей.
    Из множества воспоминаний об Ильфе и Петрове мне хочется привести здесь
    наиболее, так сказать, "живописные" -- совместное наше участие в заграничном
    плавании Черноморского флота.
    Это было осенью 1933 года. В ожидании отплытия мы прожили несколько
    дней в скромной севастопольской гостинице, иного гуляли, шутили, веселились,
    посещали исторические места прославленного города.
    Ильф, который всегда был худым, в этот период немного пополнел, что его
    почему-то очень забавляло. Помню, как он время от времени подходил к
    стенному зеркалу в коридоре гостиницы и, оглядывая с деланным
    самодовольством свое отражение, вопрошал:
    -- Кто этот толстенький господинчик в пенсне?
    После естественных волнений, связанных с распределением группы
    писателей и художников по кораблям эскадры, наступил наконец час выхода в
    море.
    Ильф, Петров и я попали на флагманское судно, голубой красавец крейсер.
    На этом прекрасном боевом корабле, оснащенном по последнему слову техники,
    все было так подтянуто и прибрано, так гармонично пригнано одно к другому,
    что наши сугубо штатские фигуры в шляпах и помятых демисезонных пальто
    бессовестно нарушали (мы это сами чувствовали и сознавали) безукоризненную и
    величественную симметрию крейсера, резали глаз настоящим морякам.
    Особенно портилось настроение у старпома. Лицо этого красивого и
    стройного офицера с идеальной морской выправкой выражало подлинное
    страдание, едва мы появлялись на верхней палубе.
    -- Всем с левого борта-a! -- кричал он звучным голосом, глядя куда-то в
    сторону, хотя в этот момент на левом борту, кроме нас, не было ни единого
    человека.
    Внизу, за обеденным столом, он становился несколько добрее и благодушно
    пересказывал другим офицерам отдельные эпизоды из похождений Остапа Бендера,
    которого, однако, упорно именовал "Остап Бандас". При этом Петров смотрел на
    теня, я -- на Ильфа, гот обращал задумчивый взор на старпома, но поправить
    никто почему-то не решался.
    Погожим октябрьским утром эскадра вошла в Босфор и бросила якоря у стен
    Стамбула. Три дня без устали бродили мы по извилистым улицам этого старого,
    причудливого, много видевшего на своем веку города.
    Первым делом мы кинулись, конечно, к Айя-Софии и Голубой мечети,
    бродили по пустым и мрачным султанским покоям в Большом серале, посетили
    знаменитый Семибашенный замок, побывали на древней площади Ипподрома,
    глазели на Розовый обелиск и Змеиную колонну, косились в сторону выходящей
    на эту же площадь зловещей средневековой, но исправно функционирующей и в
    наши дни тюрьмы.
    Удивляясь, шагали мы по Галатской лестнице -- отлого спускающейся к
    Золотому Рогу живописной ступенчатой улице с бесчисленными пестрыми
    магазинчиками, лавочками, кофейнями и харчевнями, окутанными острыми,
    пряными запахами. В прилегающих к "лестнице" кривых и запутанных переулках,
    куда мы не отваживались углубляться, можно было наблюдать мрачноватую
    "экзотику" всемирно известных портовых притонов.
    Турецкие власти и общественность оказали советским морякам любезную
    встречу. В честь гостей состоялись приемы и банкеты на берегу, одновременно
    поток заинтересованных и любопытствующих устремился на корабли. Приходили
    депутаты меджлиса, редакторы крупнейших газет, многочисленные журналисты,
    особый интерес которых привлекала, между прочим, походная типография
    флагманского крейсера, печатавшая газету "Красный черноморец".
    Обилие взаимных приветственных речей и неизбежных в этих случаях
    словесных штампов не осталось незамеченным, и долго еще Женя Петров до слез
    смешил нас импровизацией застольного спича, составленного из нескольких
    повторяющихся слов:
    -- Гас-пада! Узы дружбы, являющиеся теми дружественными узами, которые
    дружески связывают нас тесными узами дружбы, представляют собой подлинные
    дружеские узы. И эти узы дружбы, будучи тесными дружескими узами, дороги нам
    именно, как те узы, которые дружески связывают...
    И, хотя Ильф и я неоднократно слышали уже в исполнении Петрова этот
    спич, мы неудержимо начинали хохотать, как только Женя, свирепо выпучив
    глаза и забавно выпятив нижнюю губу, с пафосом начинал:
    -- Гаспада! У-узы дружбы...
    Центральным и самым волнующим моментом пребывания советской эскадры в
    Стамбуле была эффектная и внушительная церемония возложения венка к
    памятнику Независимости. Стояла прекрасная погода. В парадном строю, четко
    печатая шаг, оглашая залитые солнцем улицы Стамбула громом и звоном
    краснофлотского оркестра, советские моряки с командованием во главе прошли
    по городу к площади Таксим.
    Командующий эскадрой контр-адмирал Ралль и командиры кораблей подняли
    огромный красный венок и прислонили его к подножию мраморного шатра, под
    которым верхом на коне стоял бронзовый Кемаль. Поплыли торжественные звуки
    "Интернационала".
    Стоя в гуще многотысячной толпы, мы с Ильфом и Петровым горделиво
    посматривали на окружающих, как будто они могли знать, что мы имеем какое-то
    отношение к этой красивой и могучей силе под краснозвездным знаменем.
    Двадцать пять лет спустя мне снова довелось побывать на площади Таксим,
    и я вспомнил своих милых, веселых спутников, стоя у памятника Независимости.
    Теперь это название звучало двусмысленно: это действительно был памятник
    независимости, так как самой независимости Турции, увы, не было и следа, о
    чем красноречиво свидетельствовали болтающиеся повсюду звездно-полосатые
    флаги и развязные фигуры фланирующих с хозяйским видом "союзников" Турции по
    НАТО -- американских солдат и офицеров.
    ...На другой день эскадра снялась с якоря. Мы пошли Дарданеллами вдоль
    зловещей панорамы разрушенных укреплений, валяющихся на Галлиполийском
    берегу ржавых орудий, проволочных заграждений и заброшенных кладбищ --
    мрачных свидетелей империалистической войны, печально знаменитой
    "Дарданелльской операции" Черчилля. Корабли вошли в Эгейское море и взяли
    курс через архипелаг -- на Пирей.
    Помню, как Женя Петров снимал пальцем нежную рыжеватую пыльцу,
    покрывшую поручни и снасти крейсера, и, поднося ее к моему носу,
    торжественно спрашивал:
    -- Боря! Вы понимаете, что это такое? Это -- песок пустыни, принесенный
    ветром из Африки! Здорово?! Песок пустыни! В Средиземном море!!!
    Волновали его и перелетные птицы, садившиеся отдохнуть на могучих
    башнях и орудиях военного корабля. Женя осторожно брал птичек в руки,
    заботливо согревал в ладонях и снова выпускал на морской простор.
    Прибытие в греческий порт Фалерон ознаменовалось прежде всего тем, что
    в матросском кубрике, где я спал сладким сном, ранним утром меня энергично
    растолкал Женя Петров.
    -- Как вам не стыдно спать, ленивец вы этакий! -- восклицал он с
    характерными для него певучими интонациями. -- Ей-богу, Боря, я просто вам
    удивляюсь! Мы в Греции, понимаете вы? В Элладе! Фемистокл! Перикл! Наконец,
    тот же Гераклит! "Все течет, все меняется"... Вы знаете, что в этом
    изречении заложена, по существу, самая настоящая диалектика! Между прочим,
    Морозов 1 просил написать для газеты маленькую популярную
    статейку о Греции. Давайте возьмемся, а? Я думаю прямо с Гераклита и начать.
    "Все течет, все меняется..." Это же просто замечательно!
    1 Редактор "Красного черноморца".

    В Афинах мы отдали дань восхищения Парфенону, Эрехтейону и другим
    классическим красотам. На Акрополе Петров несколько раз хватал меня за руку
    и возбужденно говорил:
    -- Вы понимаете, что, может быть, на этом самом камне сидел старик
    Гераклит и писал свое "Все течет, все меняется"! Потрясающе, правда?
    У меня сохранилось фото, снятое на вершине Акрополя. На мраморной глыбе
    под могучими колоннами Парфенона сидят Ильф, Ротов, Левин и я. Над нами
    высится тонкая фигура Петрова. А сбоку стоит еще один наш спутник --
    загадочный персонаж, которого мы между собой называли "сын лейтенанта
    Шмидта". Дело в том, что среди моряков распространился слух, что этот
    молодой человек -- путешествующий инкогнито сын одного весьма влиятельного
    товарища. Слух этот впоследствии не подтвердился, но тогда доставил нам
    немало пищи для веселья.
    Не в меньшей степени, чем античное искусство, нас интересовал быт,
    нравы, уличная жизнь современных Афин. Петров был неутомим в отыскивании
    всяческих занятных и колоритных уголков города, рынков, трактирчиков. Он
    общительно вступал в разговоры с прохожими, официантами и даже детьми,
    пуская в ход фантастическую смесь русских, английских и греческих слов,
    подкрепляя энергичными жестами.
    Очень забавным было одно случайное (а может быть, и не случайное)
    уличное знакомство. Заслышав русскую речь, к нам привязался расторопный и
    бойкий молодой человек, отрекомендовавшийся Леонидом Леонидисом.
    Не успевали мы показаться на улице, как он вырастал перед нами, как
    из-под земли. Проявляя необычайную классовую сознательность, он с огромным
    жаром разоблачал язвы капиталистического строя в Греции и предрекал ему
    неминуемую и скорую гибель, конечно, при активной поддержке советских
    товарищей. Он шумно доказывал, что налицо все признаки близкого краха
    греческой буржуазии и было бы просто грешно не использовать столь
    благоприятную ситуацию.
    -- Скорей! -- кричал на всю улицу Леонид Леонидис, указывая куда-то
    рукой. -- Здесь недалеко только что обанкротился один крупный владелец
    магазина. Пойдем посмеемся над этим эксплуататором!
    Все это было забавно и детски наивно, но от ретивого борца с
    капитализмом здорово попахивало примитивной полицейской провокацией, и,
    почти не стесняясь его присутствия, Женя Петров говорил вполголоса,
    наклонившись к моему уху:
    -- Сейчас он скажет: "Идемте, я знаю местечко, где можно достать чудные
    бомбы, чтобы взорвать королевский дворец..."
    В своих путевых очерках Ильф и Петров вспоминают этот эпизод, описывая
    привязавшегося к нам типа под именем Павла Павлидиса.
    Переход эскадры из Греции в Италию проходил при плохой погоде.
    Прославленной средиземноморской лазури не было и в помине. Сильный ветер
    вздымал свинцовые злые волны. Наш крейсер шел твердо и был устойчив, как
    скала, но следовавшие за ним миноносцы так зарывались носом в воду, что
    просто страшно было смотреть. И мы с Ильфом и Петровым искренне болели душой
    за находившихся там наших товарищей -- писателя Бориса Левина и художника
    Константина Ротова, которые отнюдь не были презирающими качку старыми,
    просмоленными морскими волками...
    Вечером мы вошли в Мессинский залив и увидели изумительное зрелище:
    бесчисленные огни городов Реджио и Мессины, огни на горах и дорогах Сицилии
    и подсвечивающее этот ночной пейзаж багровое зловещее пламя действующего
    вулкана Стромболи. А утром перед нами открылась неправдоподобно красивая,
    идиллическая панорама Неаполитанского залива.
    Итальянские власти встретили советских гостей весьма радушно. По всем
    правилам международного этикета, стороны обменялись салютами, гимнами,
    приветствиями, визитами, обедами и тостами. Экипажам кораблей была
    предложена традиционная туристическая программа. Огромные красные автобусы
    развозили моряков по всем достопримечательным местам Неаполя. В
    образовавшейся на берегу суматохе я потерял своих спутников и, сев в первый
    подвернувшийся автобус, очутился в экскурсии на Везувий.
    Надо сказать, что знаменитый вулкан, уже много лет не подававший
    признаков деятельности, как раз в этом году стал весьма активен. Днем
    тяжелое облако дыма, вечером грозное, кроваво-красное зарево висело над
    Везувием.
    Мы поднялись к вершине вулкана в ступенчатых вагончиках фуникулера и из
    ясного дня сразу попали в холодный туман и неприятный, моросящий дождик.
    Экскурсантам роздали обшитые красной каймой черные шерстяные плащи с
    капюшонами, в которых мы сразу стали похожи на монахов или разбойников из
    оперы "Фра-Дьяволо". Потом нас повели гуськом по обрывистому, скалистому
    краю. Туман настолько сгустился, что я видел только ближайших соседей по
    цепочке. Еще несколько минут -- и мы подошли к страшному провалу, окутанному
    желтоватыми клубами густого дыма. Это был вновь открывшийся кратер вулкана.
    В глубь его вела отлогая, спиральная и, казалось, бесконечная каменистая
    тропинка. Мы шли в удушливых серных испарениях, задыхаясь и кашляя, держась
    за веревки, натянутые на железные колья. Наконец спуск закончился, дым
    несколько рассеялся, и глазам представилось совершенно фантасмагорическое, я
    сказал бы, адское зрелище.
    Громоздясь причудливыми пластами и завитками, кругом шевелилась и
    пузырилась раскаленная лава. Местами уже остывшая, пепельно-серая, она
    лежала неподвижно, похожая на туго свернутые кольца чудовищных канатов, а
    тут же рядом, огненно-жаркая, просвечивающая изнутри багровым пламенем, она
    медленно наползала, словно раскаленная паста, неведомо кем выдавливаемая из
    огромного тюбика. Откуда-то снизу доносился страшный урчащий гул.
    Старик итальянец в потертом пиджаке брал у туристов мелкие монеты,
    отрывал железным крючком клочок полуостывшей лавы, "запекал" монету в еще
    теплом каменном тесте и бойко торговал этими, тут же фабрикуемыми,
    сувенирами. Я тоже полез в карман за монетой, но в этот момент чья-то рука
    схватила меня за плечо. Я обернулся и очутился нос к носу с одетым в черный
    разбойничий плащ Женей Петровым. Глаза его возбужденно сверкали. Он был в
    полном восторге.
    -- Вот это встреча, Боря! А? -- кричал он. -- Подумайте! Мы будем
    вспоминать ее всю жизнь! Мы будем говорить так: "Что-то мне ваше лицо
    знакомо, где это мы с вами встречались? В "Огоньке"? Нет. В Доме писателя?
    Нет, не в Доме писателя. На Клязьме? Нет, и не там... А, вспомнил, вспомнил!
    В кратере Везувия!"
    Выбравшись наружу и спустившись на фуникулере, мы снова попали в
    теплый, солнечный день. После похожей на кошмар фантастики подземных недр
    было особенно приятно и уютно очутиться в комфортабельном ресторане на
    склоне Везувия, на банкете, который итальянский адмирал Новарро давал в
    честь командного состава флотилии и прибывшего из Рима полпреда СССР.
    На другой день советские корабли отплыли в Севастополь. Мы распрощались
    с нашими товарищами по морскому походу: полпред Владимир Петрович Потемкин
    пригласил Ильфа, Петрова и меня погостить у него несколько дней в Риме. Так
    друзья-соавторы впервые, а я вторично попали в Вечный город.
    Нас поселили в одном из многочисленных апартаментов старинного особняка
    на Виа Гаэта, где и сейчас находится советское посольство. Каждое утро мы
    Владимиром Петровичем и его женой Марией Исаевной приглашались к завтраку.
    Мы очень любили эти утренние встречи -- они всегда сопровождались
    интереснейшими, яркими, полными юмора и метких наблюдений рассказами
    Владимира Петровича. Как говорится, затаив дыхание слушали мы и об эпизодах
    гражданской войны (Потемкин был в ту пору начальником Политотдела Южного
    фронта), и о любопытных чертах Мустафы Кемаля, с которым Владимир Петрович
    общался, будучи на дипломатической работе в Анкаре, и об архитектурных
    сокровищах эпохи Возрождения, и о зловещих тайнах двора Медичи во Флоренции
    XV века, и о его нынешнем, как он выражался, "дипломатическом партнере"
    Муссолини, и о простоватом короле-нумизмате Викторе-Эммануиле, и о разных
    занятных происшествиях посольской практики.
    Незачем говорить, что мы обошли все знаменитые места Рима. Не повезло
    нам только с Сикстинской капеллой -- она почему-то была закрыта. Ильф никак
    не мог успокоиться.
    -- Новое дело, -- ворчал он, -- Сикстина закрыта на учет... Ресторан
    закрыт на обед... Ватикан закрыт, так как папа дал обет...
    Его очень смешил коммерчески-деловитый стиль папского государства. Ильф
    называл его банковским, тем более что Ватикан и в самом деле имеет свой
    самый настоящий банк под соответственно благочестивым названием: Банк
    Святого Духа.
    Заходили мы и в сравнительно мало известную, но довольно любопытную
    церковь Святой лестницы (Санта-Скала). Здесь установлена очень высокая и
    крутая каменная лестница, привезенная из Иерусалима. По авторитетным
    сведениям папских археологов, именно по этой лестнице Христа водили на
    допрос к Понтию Пилату. И естественно, что набожные католики считают весьма
    полезным с точки зрения замаливания своих грехов раз или два в год совершить
    восхождение по Святой лестнице. Однако не просто ногами, как по всякой
    другой, нормальной лестнице, а на коленях, с попутным чтением установленных
    на сей предмет молитв. При этом, между прочим, строго охраняется
    общественная нравственность, о чем свидетельствует плакат с четкой надписью:
    "Запрещается восхождение по Святой лестнице дамам и девицам в коротких
    платьях".
    Святая лестница заинтересовала меня с чисто спортивной точки зрения и
    мне взбрело в голову испробовать такое упражнение.
    Осыпаемый насмешками Ильфа и Петрова, я тем не менее, занял исходную
    позицию и довольно тяжело полез вверх. Однако уже на третьей или четвертой
    ступени я понял легкомыслие своего поступка: зверски заныли колени, и к тому
    же, откровенно говоря, стало очень жалко новых брюк. Воровато оглядевшись
    (за мною, к счастью, никто не поднимался), я "задним ходом" быстро сполз
    обратно. Соавторы торжествовали...
    Незаметно пролетели римские дни. Поблагодарив Владимира Петровича и
    Марию Исаевну за гостеприимство, мы покинули Вечный город. Ильф и Петров по
    каким-то своим литературным делам поехали в Вену, а я направил свои стопы в
    Париж, где мы недели через две снова встретились.
    Помню, как рано утром, прямо с вокзала, Ильф и Петров заявились в отель
    "Ванно", где их приветливо встретил Кольцов. Он жил тогда в Париже как
    специальный корреспондент "Правды", принимая активнейшее участие в битве с
    фашизмом, которая завязалась вокруг исторического Лейпцигского процесса,
    Ильф и Петров оживленно рассказывали о своих венских и путевых впечатлениях,
    а я беспокойно ерзал на стуле -- мне не терпелось поскорее показать им
    Париж. Ведь что может быть приятнее, чем выступить в роли чичероне для
    людей, впервые попавших в прославленный город!
    Наконец прямо из отеля "Ванно" мы двинулись в путь. Мне очень хорошо
    запомнилось, как, смакуя звучные названия улиц и бульваров, выкладывая свои
    познания о Париже скороговоркой опытного гида, я повел друзей по Рю де
    Гренель, мимо советского полпредства, потом через бульвары Распайль и
    Сен-Жермен к набережной Анатоля Франса (...вот знаменитые букинистические
    лотки, где любил рыться господин Бержере), оттуда -- к Бурбонскому дворцу
    (...здесь заседает Палата депутатов, или, на диалекте русских эмигрантов,
    "Шамбр, где депюте") и дальше через Пляс де ля Конкорд (тут были дружно
    процитированы стихи Маяковского) к Большим Бульварам.
    Соавторы слушали меня с интересом, но не могли удержаться от ехидных
    замечаний.
    -- Ну, Боря, вы совершенно подавили нас эрудицией, -- говорил Петров.
    -- Рассказывает урок, как первый ученик,-- добавлял Ильф. -- Но не
    спешите так. Дайте усвоить пройденное.
    Париж очень понравился друзьям. Они называли его лаконично, с
    неподражаемой южной интонацией:
    -- Тот город!
    Вечером я проводил их в знаменитую "Ротонду", где их принял под свою
    эгиду Илья Эренбург.
    Все же первое время мы неизменно обедали втроем в одном симпатичном и
    недорогом ресторанчике на Монпарнасе.
    Женя Петров с подлинно мальчишеским азартом увлекся непривычными
    блюдами французской кухни, подстрекая и нас с Ильфом отведывать всевозможные
    виды устриц под острым соусом, жареных на сковородке улиток, суп из морских
    ракушек, морских ежей и прочие диковины. Особенный успех имел
    рекомендованный Женей марсельский "буйябес" -- острейший суп типа селянки,
    густо сдобренный кусочками различных экзотических моллюсков, не исключая и
    щупалец маленьких осьминогов.
    Но Ильф вскоре взбунтовался.
    -- Надоели гады! -- кричал он. -- Хватит питаться брюхоногими,
    иглокожими и кишечнополостными! К черту! Притом имейте в виду, что несвежая
    устрица убивает человека наповал, как пуля. Я хочу обыкновенный антрекот или
    свиную отбивную! Дайте мне простой московский бифштекс по-гамбургски!
    Слушая эти стенания, мы с Петровым, не сговариваясь, начинали хором
    цитировать катаевскую "Квадратуру круга":
    -- "Я не хочу больше Карла Бюхнера. Я хочу большой кусок хлеба и не
    менее большой кусок мяса!.. Я хочу сала, хочу огурцов!.."
    Побушевав, Ильф смирялся.
    -- Ладно, -- говорил он. -- Давайте сегодня еще разок возьмем устриц.
    Все-таки это Париж...
    Соавторы быстро акклиматизировались в Париже, окунулись в его кипучую
    жизнь, обросли знакомствами в литературно-художественных кругах.
    Помню, как Петров рассказывал начало сценария, который они с Ильфом
    задумали для одной французской кинофирмы. Сюжет был связан с только что
    организованной во Франции большой лотереей, главным выигрышем которой была
    ошеломляющая по тем временам сумма -- пять миллионов франков. Возможность
    выиграть такой куш вызвала в стране подлинную лотерейную лихорадку. Фильм
    начинался так: некий скромный парижский служащий просыпается утром. Он
    смотрит на календарь и морщится -- тринадцатое число. Подымаясь с постели,
    он замечает, что встал с левой ноги. В коридоре, когда он идет мыться, ему
    пересекает дорогу черная кошка. Бреясь, он разбивает зеркало, а садясь
    завтракать, опрокидывает солонку. Короче, на него обрушиваются все дурные
    приметы. И после этого, развернув газету, он видит, что его единственный
    лотерейный билет выиграл пять миллионов.
    Как-то Кольцов обратился к Петрову:
    -- Слушайте, Женя, я был два дня назад у Анатолия Васильевича
    Луначарского. Он здесь, лежит в клинике. Он серьезно болен, скучает и очень
    доволен, когда к нему приходят. Возьмите Борю, Ильфа и сходите навестить
    старика. Это будет доброе дело.
    Не помню уже почему, Ильф не смог пойти, и мы с Петровым отправились
    вдвоем.
    ...Холодный декабрьский вечер. Рю Лиотэ -- коротенький тупик тихого
    парижского квартала Пасси.
    Небольшая, ярко освещенная комната. Анатолий Васильевич один. Он лежит
    в постели, по одну сторону которой невысокая полка с множеством книг, по
    другую -- телефон.
    -- Здравствуйте, здравствуйте. Вам немножко не повезло: вы застаете
    меня в постели. Еще вчера я чувствовал себя совсем молодцом, сидел в кресле
    одетым, собирался даже выходить. Да вдруг какую-то каверзу подстроил
    желудок, и... вот, видите сами.
    Анатолий Васильевич говорит с трудом, часто переводит дыхание.
    Я внимательно вглядываюсь в исхудалое, бескровное лицо. По привычке
    стараюсь запомнить четкую линию профиля. Заострившийся костистый нос и
    длинный седой клинышек бороды придают Луначарскому сходство с портретами
    Дон-Кихота.
    -- Меня здесь очень тормошат, -- продолжает Анатолий Васильевич, -- но
    я очень рад, когда приходят наши. Откуда вы сейчас? Что видели?
    Присаживайтесь, рассказывайте.
    Мы садимся в кресла по обе стороны кровати.
    Завязывается беседа. Хотя, строго говоря, трудно назвать беседой наш
    разговор с Луначарским: постепенно увлекаясь и загораясь, он перенимает
    инициативу, как всегда, "овладевает аудиторией" и, с трудом поворачивая на
    подушке голову от одного из нас к другому, произносит блестящий
    полуторачасовой монолог. Это, по существу, обширный
    литературно-общественно-политический обзор. Сколько тем, сколько вопросов!
    Анатолий Васильевич говорит о настроениях западной интеллигенции, о
    растерянности и пессимизме, овладевших многими европейскими деятелями
    культуры, об их страхе перед фашизмом и непонимании коммунистических идей.
    Он рассказывает о своих творческих планах в Испании -- стране, чрезвычайно
    интересующей его своей древней культурой, в которой причудливо сочетались
    европейские и арабские влияния. О сходстве Испании и Италии, о
    художественных сокровищах Флоренции и Милана, о своем милом друге Владимире
    Петровиче Потемкине, о французской литературе и критике, о Марселе Прусте и
    Достоевском... О многом и многом, увлекая нас и сам увлекаясь многообразием
    острых проблем современной культуры и политики, говорит этот больной,
    усталый и вместе с тем неутомимый, воинствующий человек, писатель, философ,
    коммунист.
    Целиком во власти огромного впечатления, которое произвели на нас сила
    духа и блеск ума тяжело больного Луначарского, шли мы с Петровым обратно,
    взволнованно вспоминая подробности этого свидания.
    -- Нет, Боря, -- говорил Евгений Петрович, возбужденно размахивая
    длинными руками, -- я вижу, вы просто не отдаете себе отчета в том, что
    произошло! Хорошенько подумайте над тем, что мы видели. Слушайте! Мы с вами,
    два молодых здоровых парня, пришли проведать, то есть приободрить и отвлечь
    от мрачных мыслей старого, больного, я вам прямо скажу -- умирающего
    человека. И что же случилось? Боря! Не мы на него, а он на нас благотворно
    подействовал своей бодростью, молодостью духа, оптимизмом, жаждой
    деятельности... Я вам честно говорю, он вдохнул в меня, да, наверное, и в
    вас тоже, новые силы, интерес к жизни... Какой человек! Ах, какой человек!
    Увлеченные разговором, перебивая друг друга, мы незаметно проделали
    пешком длиннейший путь от Пасси до гостиницы.
    А на другой день с еще неостывшим волнением Петров рассказывал о нашем
    посещении Луначарского в номере отеля "Ванно" Кольцову, Ильфу и немецкой
    писательнице-антифашистке Марии Остен. Много и горячо все мы говорили о
    Луначарском, о его необычайной эрудиции, литературном таланте, выдающемся
    ораторском даровании. Высказывали опасение, что дни Анатолия Васильевича
    сочтены, что вряд ли придется ему увидеть Мадрид, куда он должен поехать в
    качестве полпреда Советского Союза. Говорили о том, как тяжело и горько, что
    такой незаурядный человек обречен уйти из жизни в расцвете лет, знаний и
    творческих сил, в разгаре больших литературных замыслов.
    Так оно, увы, и произошло. Но никто из нас не знал и не мог знать, что
    такая же участь суждена была почти всем присутствующим.
    Мог ли я думать в тот момент, глядя на своих собеседников, что всех их,
    молодых, полных энергии и творческих планов талантливых людей, ждет
    безвременная трагическая гибель?
    Евгению Петровичу тогда оставалось жить всего девять лет, Марии Остен
    -- восемь, Михаилу Кольцову -- шесть, Ильфу -- четыре года.
    Зимой 1936 года я провел две недели в подмосковном доме отдыха
    "Остафьево". Там я встретился с Ильфом. Илья Арнольдович уже был тяжело,
    неизлечимо болен, но разговоров о своей болезни не любил и не поддерживал,
    был, как всегда, спокоен, остроумен и ироничен.
    В его "Записных книжках" сохранились короткие, отрывочные записи этого
    периода, и среди них, между прочим, такая:
    "Мы возвращаемся назад и видим идущего с прогулки Борю в коротком
    пальто с воротником из гималайской рыси. Он торопится к себе на второй этаж,
    рисовать сапоги..."
    В этих, не совсем понятных для непосвященного читателя строчках, речь
    идет обо мне. Дело в том, что я работал тогда в "Остафьеве" над большим
    сборником карикатур "Фашизм -- враг народов" и поставил себе, ввиду
    напряженных издательских сроков, ежедневный "урок" -- не менее пяти
    рисунков. А так как почти в каждой карикатуре антифашистского альбома
    неизбежно фигурировали штурмовики или эсэсовцы в соответствующем
    обмундировании, то на протяжении рабочего дня мне приходилось рисовать не
    менее десяти--пятнадцати пар сапог.
    Ильф был в курсе дела и каждое утро за завтраком не забывал вежливо
    спросить:
    -- Сколько пар сапог выдано вчера на-гора?
    После "Остафьева" мне только один раз довелось увидеть Ильфа -- на
    перроне Белорусского вокзала, когда газетчики и писатели пришли встречать
    приехавшего из Испании специального корреспондента "Правды" Кольцова.
    А буквально через несколько дней брат и я пришли в Дом писателя отдать
    Илье Арнольдовичу последний долг...
    Евгения Петрова в последующие годы я встречал довольно редко. В 1940
    году он стал редактором журнала, в котором впервые был напечатан "Рассказ о
    гусаре-схимнике". За два года до этого был репрессирован и погиб Кольцов, и
    когда я разговаривал с Петровым, в его добрых глазах я читал глубокое,
    молчаливое сочувствие.
    Последний раз я видел Женю незадолго до его гибели. Мы столкнулись в
    коридоре гостиницы "Москва", которая в первые годы Великой Отечественной
    войны перестала быть гостиницей в обычном понимании этого слова и
    превратилась в огромное общежитие, где месяцами жили писатели, журналисты,
    художники, общественные деятели, оставившие свои опустевшие, нетопленные
    квартиры. На одном этаже с Петровым жил и я. Евгений Петрович зазвал меня к
    себе в номер. Здесь он извинился, лег на диван и прикрылся пледом.
    -- Что с вами, Женя? -- спросил я. -- Вы нездоровы?
    -- Ломит немного, -- неохотно ответил он. -- А послезавтра вылетать в
    Севастополь.
    -- Севастополь... Севастополь... А помните, Женя, голубой крейсер,
    старпома...
    -- Всем с левого борта! -- засмеялся Петров. Через полчаса я встал и
    начал прощаться.
    -- Ну, Женя, -- сказал я, -- счастливо! И мы обменялись крепким
    рукопожатием.

    <  ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ...  >






    Публицистика

  • Письма из Америки
  • Фельетоны

    Произведения И.Ильфа

  • Записные книжки (1925—1937)
  • Рассказы, очерки, фельетоны

    Сочинения Е. Петрова (Катаева)

  • Фронтовые корреспонденции
  • В фашистской Германии
  • Из воспоминаний об Ильфе
  • К пятилетию со дня смерти Ильфа
  • Остров мира
  • Записки из Заполярья
  • Рассказы, очерки, фельетоны
  • Очерки, статьи, воспоминания

    О произведениях

  • О романе "12 стульев"
  • О романе "Золотой телёнок"
  • О новеллах "Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска"
  • О повести "Светлая личность"
  • О новеллах "Тысяча и один день, или Новая Шахерезада"
  • О повести "Одноэтажная Америка"
  • Д.Заславский. Ильф и Петров

    Об авторах

  • Биография И.Ильфа
  • Биография Е.Петрова
  • Сборник воспоминаний об И.Ильфе и Е.Петрове
  • Двойная автобиография

    Фильмотека

  • 1933 — Двенадцать стульев
  • 1936 — Цирк
  • 1938 — 13 стульев
  • 1961 — Совершенно серьёзно (очерк Как создавался Робинзон)
  • 1968 — Золотой телёнок
  • 1970 — The Twelve Chairs (Двенадцать стульев)
  • 1971 — Двенадцать стульев
  • 1972 — Ехали в трамвае Ильф и Петров (по мотивам рассказов и фельетонов)
  • 1976 — Двенадцать стульев
  • 1988 — Светлая личность
  • 1993 — Мечты идиота
  • 2004 — Двенадцать стульев (Zwolf Stuhle)
  • 2006 — Золотой телёнок

    Фотогалерея

  • Ильф и Петров
  • "Илья Ильф - фотограф"
  • "Одноэтажная америка"
  • "Золотой теленок" в иллюстрациях Кукрыниксов

    Ссылки

  • Илья Ильф
  • Евгений Петров

    Аудиокниги

  • 12 стульев
  • Золотой теленок
  • Одноэтажная америка

    Дополнительные материалы

  • 12 стульев. Краткое содержание
  • Золотой теленок. Краткое содержание
  • Афоризмы, цитаты

    Меню

  • Контакты
  • Главная
  • Гостевая









  •                                  











                                                                                 Эл. почта: fadey_888@mail.ru
                                                                                 Наша группа вконтакте:
                                                                                 "Ильф и Петров"




    Сайт разработан студией "TYAP-LYAP"